Лимб — еще не предел!
Где-то в России по телевизору кто-то сказал (я видел клип в интернете), что Украинцы не хотели делиться рецептом борща, это и есть самый настоящий нацизм. Нет, я не шучу. Мария Захарова сказала.
И я вспомнил, что давно хотел рассказать, как на терапевтическую группу приходили две клиентки, которых можно было назвать пограничными. Ну и что аналогия, конечно, полная: Россия — клиент с пограничным расстройством личности. Мысль банальная, но кто с ними работал, тот Всё Поймёт без дальнейших слов и дальше может не читать.
Вторая клиентка, скажем, Варя, умудрилась настроить против себя группу на первой же (приветственной? welcoming?) сессии, после которой группа решила расстаться с участницей (или наоборот?). Варя сразу зашла с позиций «все враги» и тут же перешла к нападению. Это был первый случай в моей практике, чтобы кандидат устроил такой ажиотаж на первой сессии. (Обычно всё очень деликатно, группа всё-таки терапевтическая, и в первые слабые конфликты новенький начинает вступать через полгода сам, дедовщины и коррупции почти нет).
Первая клиентка, скажем, тоже Варя, продержалась подольше, и в первый раз сорвалась по-моему как раз на борще. (Написав, я навёл справки, это был другой суп). В рамках не терапевтического разговора («в курилке») Варя поделилась своим рецептом, люди — своими. Этот факт Варя восприняла так, что её борщ и её саму здесь принижают. Делясь своими рецептами. Которые отличаются от её рецепта. Следовательно, он плохой. Превосходство одного рецепта над другим — это ли не нацизм?
Дальше какое-то время группа обходилась с ней максимально нежно (насколько могла, они же обычные люди), но несколько раз случалось примерно то же самое: у клиентки что-то щёлкало внутри, она выбирала любое слово или жест и начинала трактовать это, как нападки. И атаковала в ответ. У группы несколько раз получилось это всё пережить, много раз объяснить, что мы не это имели ввиду и помириться, но однажды нападки стали невыносимыми, и клиентка ушла.
Вы же понимаете, на что я намекаю? Во-первых, «прекрасное совпадение!», если про борщ. А в целом, ситуация «кругом враги» понятна, тем более, что кругом — не терапевтическая группа, а злые вражеские государства. Это другое. Хотя, конечно, идея «а вдруг кругом не враги, а просто люди» совершенно революционная. Нет, без шуток и сарказма — революционная.
Этим, к слову (внезапно!), мне не нравится «Стокгольмский синдром». Мол, «у россиян — Стокгольмский синдром». Во-первых, в рамках импортозамещения пусть он будет «Воронежским». Во-вторых, это всё равно некорректно. Нет у них этого синдрома. Когда говорят «Стокгольмский синдром», обычно подразумевают ситуацию, когда «нормальный» человек попал в Стокгольм, ему там так понравилось, что обратно уже не захотелось.
В случае с «нарушенными» людьми, они родились в Стокгольме и ничего другого не видели. Покинуть Стокгольм они тоже не могут. «Попасть» в Стокгольм — тоже. Поэтому не синдром.
Я как-то писал, о людях, у которых чего-то нет. В данном случае — нет идеи о том, что кругом не враги, поэтому дорасти до неё, но не на уровне «да, есть такая идея, но это фуфло», а на уровне «рискнуть попробовать пожить с этим». Сделать так — действительно занятие революционное (и опасное, вдруг все-таки враги).
(Справедливости ради, концепция «дружбы» существует, но она тоже «пограничная». Так, например, мама моего клиента огрела бывшую подругу табуреткой, как только та стала «предательницей», то есть, сделала что-то, что ей не понравилось).
Отдельная большая боль — что маман моя, царствие ей небесное, тоже вполне себе была человеком с пограничной организацией личности, и все эти фокусы я знаю с детства (и выработал противоядие). Участницы, к слову, как сейчас модно говорить, «стриггерили» многих людей в группе, у которых тоже были мамы, но меня — нет (ибо духовно порос я до неведомых простым смертным вершин, прошел терапию и похоронил маму, во всех смыслах).
Само название «пограничный» пошло от «borderline» и по смыслу должно было переводиться, как «находящийся на грани»: туда записывались люди, которые не настоящие сумасшедшие («психотики»), но почти-почти. Находиться в этом почти-почти состоянии они могут сколь угодно долго, не переходя границы и не попадая в Украину.
Вот ещё слово хорошее: лимб (лат. limbus — рубеж, край, предел). «Вы находитесь здесь».
Что бесило (ещё до того, как я окончательно порос) больше всего: родная жена считала родную мать человеком нормальным. Я рассказывал, конечно, всякие безобидные истории из детства (ну, вроде таких, что мне, когда я был ребёнком, не устраивали на дни рождения праздники, потому что «много мороки», это правда самые безобидные), Катя сначала не верила, потом спрашивала у мамы, а та совершенно спокойно подтверждала, потому что «ну а что такого?». Спустя годы, наконец, дошло.
Продолжая аналогию: Хомак очень обиделся на Шульман, за то, что она сказала «правы оказались все городские сумасшедшие». Наверное, не только он. Были и другие люди, которые много лет кричали «да вы что, она (мать моя, родина) ебанутая!», а все вокруг не верили.
Но она не ебанутая. Она «на грани». Это, вообще, довольно интересно, хотя и страшно, наблюдать, как «здоровые» люди долго не могут понять, что «пограничные» — это отдельная категория (часто используемая, как «остальное»), как раз потому, что «ни рыба — ни мясо».
То же относится и к «полубреду», в котором пациент находится. Госпитализировать рано, ещё не полный бред, может он просто шутит? Нет, человек не шутит. Более того, полубред-то прочно укоренён в реальности. Например, я сразу понял, почему Зеленский наркоман — потому что за легализацию. Нацисты, разумеется, в Украине тоже есть — потому что есть (целый полк!). Русский язык действительно притесняют, потому что не все говорят по-русски (а у нас — все). Запад, естественно, нападает на Россию и вводит санкции, потому что хочет задушить — и это правда. То, что он делает это в ответ?.. Ну, конкретно этот незначительный кусочек может и выпасть, к тому же его надо ещё доказать, но в остальном-то всё верно.
Всё это — не коварный обман и не «пропаганда, в которую сам же и поверил», это просто такой самобытный способ мышления.
Один из моих любимых реальных записанных диалогов, например:
Сижу, тренируюсь играть на губной гармошке.
— А ты почему ноты не учишь? Ну, мелодию бы разучил на гармошке, — говорит мама.
Катя опрометчиво решает поговорить:
— Так, а что он что делает?
— Ну, он одну и ту же мелодию играет, бубубу, бубубу.
— А как учат?
— .... А.... Немецкая что ли мелодия?
— Почему немецкая?
— Ну, немцы же на губных гармошках играют.
До нацизма чуть-чуть не дошли, а могли бы.
И о немцах. Вот в новостях пишут, что «Президент Германии Штайнмайер впервые признал, что попытки наладить контакты с Москвой были ошибкой». Тут, конечно, можно думать, что это двуличные западные прогнившие политики, которым нравится сидеть на игле российского газа, и они скажут, что угодно. А можно думать, что «нормальным» людям трудно распознать «пограничных».
Пока те не свалятся в психоз. Тогда все вокруг и прозревают.
Два мира — два Шапиро
Сейчас в сфере душевного здоровья появляется много разных интересных новых названий и даже идентификаций, и, разумеется, все они мне, старому ворчуну, не нравятся. Сейчас вообще сфера душевного здоровья предлагает простые и быстрые решения, отсюда и названия такие.
Вот, смотрите. Крайняя степень условного воображаемого психоанализа выглядит так: пациент встречается 3-5 раз в неделю с терапевтом в течение 8 лет, и происходит следующее — оба они становятся настолько близкими людьми (в рамках дозволенного), что психика одного начинает влиять на другого. «Скажи мне, с кем ты дружишь, и я скажу, что я». В этом плане, конечно, вода камень точит, чем, собственно, психоаналитики и занимаются: капают на мозги, пока клиент не образумится, но делают это так тонко, простите, экологично, что создаётся полное ощущение, что ничего и не происходит.
Знания свои психоаналитики осмысляют и представляют коллегам в виде случаев, то есть, в виде конкретных людей. Там, конечно, есть общие места, типа «нарциссизма», но прелесть заключается в том, что каждый волен толковать это по-своему, отсюда в целом бардак в терминологии стоит такой, что черт ногу сломит. Главная идея, впрочем, всё ещё состоит в том, что за 8 лет по 3-5 раз в неделю разобраться в конкретном человеке можно так, что никакие диагнозы станут не нужны, это будет какой-то запредельный уровень экспертности (как со стороны терапевта, так и пациента).
На другом конце спектра — то, что мы наблюдаем сейчас. В основном это симптоматический дискурс, когда просто называется то место, которое болит. Тревожность. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Синдром нарушения привязанности. Rejection Sensitive Dysphoria. Не так недавно я видел Reward Deficiency Syndrome (RDS) — это когда ты делаешь что-то, а удовольствия никакого нет. Прям как у меня! Более того, к любому синдрому можно в начале добавить high functioning, тогда вообще не понятно, на что жалуетесь.
Людям, клиентам, это в целом полезно: как и любая классификация, даёт ощущение контроля и иллюзию понимания. Кому-то даёт индульгенцию и даже identity. Например, муж не мудак, а у него СДВГ. Это всё объясняет.
Тут, наверное, стоит пошутить, что СДВГ — это не аббривиатура, а сербское слово, типа ДРВО. У них есть привычка пропускать согласные (крв, грло). И если у мужа сдвиг, то это всё объясняет. Синдром передозировки груш в организме.
При этом, это всё — верно. Симптомы реальные, диагнозы верные, людям от них становится хорошо, и в целом к бедным больным претензий нет.
Но.
При этом даже в книге одного из них «Тело помнит все. Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть», от которой я не в восторге, пишется, мол, мы, психиатры, ставим людям СДВГ, а на самом деле у них детская травма, по поводу которой никто не будет разбираться и насилие в детстве. «Кажется, они начали что-то подозревать».
Мой любимый пример — это «боль в животе», слишком общий симптом, который может быть как простым несварением, так и раком. При этом наверняка существуют таблетки от «боли в животе», хотя с медициной получше, она хотя бы знает про существование рака. «Тревожность» может быть симптомом чего угодно. «Нарушение привязанности» тоже. Как и все остальные «синдромы».
Сейчас почти везде упрощённый симптоматический дискурс, который к тому же выгоден вообще всем. Клиенты получают быстрый диагноз, он им действительно помогает «разобраться в себе» и как-то минимально скорректировать поведение. (Другой мой любимый пример: КПТ третьей волны успешно учит пограничных пациентов не бросаться на людей и считает это успехом. В какой-то степени это действительно так. Структура личности при этом не меняется, но какая разница?)
Действительно, проще лечить СДВГ, чем какое-то мифическое насилие в детстве (которое клиент не помнит, а психоаналитик выдумал). Психологи/терапевты получают понятную удобную гребёнку, тем более, что люди и правда в чём-то постоянно похожи, а кому хочется тратить 8 лет своей жизни на то, чтобы видеть глубокого больного (и поэтому часто неприятного) человека 3-5 раз в неделю?
В качестве вывода. Клиентам, когда им предлагают эффективный, быстрый и научно проверенный способ, надо помнить, что он прежде всего оптимизирован на массовость и прибыль, а не на их благополучие. Терапевтам — хотя бы на ночь почитывать психоаналитиков, чтобы лучше спалось и чтобы представлять, что альтернатива тоже существует (или существовала).
Разговор при этом — не о том, что психиатрия врёт, а долгая психодинамическая терапия («условный психоанализ») лечит всё, а о том, что всем удобно не копаться, даже когда это правда надо. Более того, всё в области психического здоровья понамешано в такой дикий салат из поп-психологии, психиатрии и разного гештальта, что страшно становится.
Вот, например, вылечи травму, читая популярную макулатуру! Травмы тоже, впрочем, взяты из Бурбо, которая вроде как так что всё гармонично.
Мой кампф и лучики добра
Нужен, наверное, программный пост на тему Как Я Писал Книгу И Понял, Что Главное — Это Друзья (и Духовный Рост), Которые Ты Получил В Процессе Путешествия.
Зачем книга?
В последние годы я сформулировал для себя идею проектов: «у человека (то есть, меня) должен быть побочный проект». Это как «хобби», только не на всю жизнь, а пока проект не кончится, получается не одно занятие, а куча разных, но не все сразу. Так я написал компьютерную игру и буклет. (Бывало, что в качестве побочных проектов выступала депрессия, тогда я ничего не делал).
Проект приносит удовольствие и, пожалуй, вот и вся его «польза». Еще мне нравится труд, у меня получается заканчивать проекты (говорят, нечастое явление), и это — творчество. Целых три плюса.
Именно книгу (а не картину) я решил написать по принципу «почему бы и нет». В конце концов, я умею программировать — почему бы не сделать игру, я умею писать — почему бы и не книгу, да?
Как долго?
Заняло это восемь лет или четыре месяца. Восемь лет назад я написал короткую анекдотическую сказку, в которой помимо прочего есть двое: рассказчик (Дон) и слушательница (Рина), и больше ничего про них не известно. С тех пор эта динамика преследовала меня по пятам и по понятным причинам: в кабинете терапевта тоже двое. Но в настоящей (гуманистической) терапии эти никак не укладываются в привычную схему «старший вещает и вешает лапшу младшему и Наставляет», как в случае с каким-нибудь Доном Хуаном, а что на самом деле происходит в кабинете — никто не знает. Надеемся, они хотя бы не ебутся.
Дальше книга вызревала в виде «Девушка идёт по Пути Героини и растет над собой, а Дон сопровождает», что уже ближе к терапии, но всё равно — не то. Вообще, самые бесючие книги — это «Маленький Принц» или «Чайка Джонатан Ливингстон» или какой-нибудь, простите, Коэльо. С Иносказаниями и Глубоким Смыслом. У меня не было шансов свалиться в подобное слащавое притчевание, как бы я ни старался, но книги как бы про терапию часто именно такие. Если бы девушка шла-шла и делала бы Открытия Про Себя, то... то я бы просто не смог это написать. Не в моём стиле.
Все это было вялотекущими проблемами и тянулось годами, я как бы писал, но на самом деле нет, откуда-то взялись первые 20% книги, расставляющие на доске фигуры, и вот на новый 2021 год я дал себе обещание заняться этим проектом «по-настоящему». После чего месяца за четыре (?) я всё дописал. Потом еще пару месяцев редактирования, потом что-то ещё, в самом начале года умер папа, потом я делал перерывы на месяц-два, чтобы книга «отлежалась», и конкретные временные объемы сказать сложно. Тем не менее, после решения писать и не пинать балду, всё действительно зашевелилось очень бодро. Книгу можно написать за год, даже если он тяжелый.
В январе я планировал выпустить книгу к моему Дню Рождения и посмотрите: почти успел. Я протормозил с обложкой, ее можно было спокойно делать параллельно другим делам, но я решил почему-то заказать её в последнюю очередь.
Тяжело?
Тяжело, как труд.
К счастью, у зрелости и, простите, «протерапизированности» есть свои преимущества: я совершенно спокойно реагирую на звук своего голоса, когда слышу в записи (мне все равно, что он противный), не вздрагиваю от зеркала, у меня нет метаний «имею ли я право писать?», нет страха белого листа, нет внутреннего критика, который говорит гадости о моей личности, но есть критерии оценки того, что выходит; нет желания кому-то подражать, как и желания что-то поведать людям.
Нет, правда, молодость прошла и вместе с ней желание сообщить что-то миру и глаголом жечь. Одна из самых любимых шуток в Community — когда Абеда спросили, зачем он снимает фильмы, и он ответил, что это как вязание, только менее строгое занятие. (Шутка, разумеется, в том, что текст и текстиль — слова однокоренные. Разумеется.) Желания пропихнуть свою повестку не было, написание первой книги было игрой, из разряда «посмотрим, куда это нас заведет».
Это известный нарратив — что, дескать, творец не просто пишет книгу, но и книга пишет его, а в процессе автор обнаруживает что-то там и тоже проходит какой-то там путь открытия и принятия себя, но это, простите, так затасканно.
Всё это происходило и у меня, но, увы, совсем чуть-чуть, вяло и не так упоительно. Например, обнаружилось, что я мастер диалогов, но меня это не удивило. Также оказалось, что я оставляю читателю слишком много пространства для игры его воображения, и вместе эти два факта приводит к тому, что книга становится пьесой, хотя по всем признакам она повесть сказка. Как вам инстайт, а?
Я даже для вида попереживал, что у меня нет прекрасных описаний природы на пять страниц, как это принято у русских классиков — а я, несомненно, русский, хоть и цыган — но быстро вспомнил, что сам же эти пассажи всегда пропускаю, как читатель, а значит, зачем тогда оно?
Тем не менее, было тяжело. То, что для меня self-discovery и просто discovery вещь привычная и рутинная, еще не значит, что объемы труда какие-то другие. Всё-таки, двенадцать авторских листов — это двенадцать авторских листов. Я старался, переписывал, менял местами буквы, слова, предложения, абзацы и даже главы.
Писать крупные формы я не умел, прославившись рассказами, и оказалось, что это повесть — это особый род удовольствия, которому надо учиться отдельно.
Как вышло?
Традиционная моя оценка результатов звучит, как «я думал, будет хуже». То есть, я приятно удивлён, но не своим безмерным гением. Катя говорит, что если бы это был фильм на IMDB, то у него была бы оценка 7. «Ну, максимум, восемь», — добавляет она, глядя на выражение моего лица.
Мне бы, конечно, хотелось, чтобы всё-таки восемь. Но — увы.
О чем книга-то?
Так, ты опять начинаешь, да? Я люблю Exit Through The Gift Shop, это фильм. (Оценка на IMDB — 8). Я очень не люблю Grand Budapest Hotel (оценка 8,1!) за то, что кого бы я не спрашивал — все его или не помнят, или помнят не так.
Вот что делает Wes Anderson. Фильм начинается с загадки: почему какой-то мужик в летах купил весь умирающий отель и живет в комнате для прислуги, хотя мог бы выбрать комнату получше? Журналисту очень интересно.
Следующие полтора часа зрителю показывается, как этот мужик был когда-то молоденьким мальчиком, весело жил-служил в этом отеле в качестве слуги и попадал в приключения вместе со своим старшим наставником и подругой. IMDB определяет жанр, как adventure/comedy/crime. И это правда так: всё смешно и жизнерадостно, китчево и сказочно-нереально, авантюры будоражат кровь, приключения приключаются, и в целом понятно: «легкий жизнерадостный фильм».
И вот, когда зритель расслабился и забылся, всё возвращается в начало. Владелец отеля заканчивает свой рассказ, журналист все так же не понимает, зачем же покупать этот старый и уже ненужный отель, утративший былую роскошь. И тут внезапно выясняется, что наставника в самом конце истории расстреляли фашисты, а любимая девушка умерла во время родов, и весь рассказ владельца — о том, как было хорошо. Поэтому он купил отель и живет в той же комнате для прислуги, что жил и тогда, в надежде хоть чем-то напомнить себе (и нам).
Понимаете? Если вам показывают человека, который, образно говоря, полтора часа рассматривает фотографии c умершей женой и вспоминает, как им было хорошо, то это не комедия. И чем лучше и счастливей им было тогда, тем сильнее это не комедия.
К счастью, автор гуманен в своей непрямолинейности, а зритель накачан обезболивающим в виде полутора часов ярких красок и прочей феерии, поэтому все, кого бы я ни спрашивал, говорят, что это «фильм про веселые приключения», более того, многие просто говорят, что уже и не помнят подробностей.
Так вот, в моей книге тоже есть приключения.