Art Imitates Art

Не всякий терапевт есть арт-терапевт (technically correct).

Короче, тут такая история, сделавшая меня счастливым как минимум на месяц. Таким счастливым, что я вам даже заметку напишу.

Дело было вечером. Я сидел и разговаривал с человеком, а нам назойливо мешала яркая настольная лампа. Взяв белоснежную, как моя совесть, футболку, я просто небрежно набросил ее на лампу. Мы сделали паузу, вернулся и смотрю: человек куда-то «залип». Проследив за его взглядом, я ничего не заметил.

Человек... так, человеку нужно имя, пусть будет Михаил. Он вдруг сказал мне:

— Посмотри, ты создал произведение искусства.

Я глянул его глазами и тоже обомлел: надоедавшая нам всем дешевая лампа стала светить мягко и разливисто, а футболка, свисавшая с нее, образовала волны, как будто это не футболка за 7 евро из Pull & Bear, а чистый хлопок.

В течение вечера мы не раз возвращались к лампе, и вообще добрую половину вечера (была еще и злая половина, про Хроноса и chron-ic illness) мы разговаривали об искусстве. Talking about music is like dancing about architecture, вы знаете? Поэтому мы не особо утруждали себя языком, скорее, так, пританцовывали вокруг него.

Особую пикантность вечеру придавало то, что разговор шел на английском. Нет, я не хвастаюсь. Я знаю, вам постоянно кажется, что я хвастаюсь, да?

Мой английский оказался достаточно функциональным для того, чтобы я мог на нем сравнить семь смертных грехов и семь гномов, например, и рассказать, что у нас открылось заведение «Happy chicken», а говядина там не продается, хотя, казалось бы. Короче, язык не мешал мне шутить, понятно?

Хорошему танцору язык шутить не мешает. Это очень приятно щекотало мозг, поэтому и рассказываю. Хвастаюсь, но не языком, а пощекоченным мозгом.

И, вот, смотрите. Я могу вам это все рассказать, потому что мало ли чем старый дед делится, да? Если человек узнает, как я это со стороны вижу, он может даже удивиться. Он-то наверняка это видел «как-то по-своему», да? Но тоже по-своему хорошо. В любом случае, нашим отношениям это не угрожает, после всего, что между нами было.

Как бы все понимают, что царит любовь, да? Я даже на прощанье сказал, что «I appresiate your appreciation of my art» и что — «Can I has a permission to be path-etic?» — и что, дескать, я просто хотел позаботиться о человеках (свет бесил всех), а создал A ART.

Меня так женщины никогда не расстрагивали, как этот мужчина!

Но теперь представим, что я разговаривал с человеком с такой же степени откровенности в кабинете терапевта. Ну, пока терапевт отвлекся. Теперь я не могу рассказать вам эту историю, потому что человек же узнает в ней себя. И может удивиться. А то и что похуже!

Мы это допустить не можем, потому что нам же заплатили деньги за наше молчание. Это вам что, шутка?

Но... как же лампа? Про лампу-то я могу рассказать, ну чисто как ее создатель? Типа, сидел, разговаривал, сказал «да будет света поменьше!» и создал арт-объект. Немного не понятно, добавлю подробности.

Подробности опасны? Что, чтобы не рисковать, про лампу тоже нельзя?

Но ведь...

«Pierce, I understand if you don’t want to be my friend, but this thing we’ve created—it is bigger than both of us, and it deserves to be done right.» (Сommunity).

Но ведь это же Арт. It is bigger than both of us! Тут меня можно заподозрить в нарциссизме, дескать, ну конечно, похвастаться хочешь. Но своим можно хвастаться, нет?

(Своим as in «своим людям» и as in «своим достоянием»).

Усложним задачу. Допустим, футболка на лампе была футболкой клиен... простите, моего хорошего знакомого. Вот зуб даю, что это не происходило на терапии. Покойной мамой клянусь.

Это мы представляем, что мы на терапии. Тогда это — соавторская арт-работа. Ну, можно договориться. Дивиденды попилим пополам.

А если клиент создал арт самостоятельно? И я хочу поделиться этим артом? Делится нельзя, человек мне заплатил за то, чтобы получить возможность делать свой персональный арт только для меня. Ужас какой. Вот уж что нарциссично звучит. С другой стороны — работа мечты.

В общем, история с лампой правдива. Фотографий не сохранилось, но есть фото другого моего похожего арт-объекта, который я показал человеку в ответ, раз уж мы мой арт обсуждаем.

С другой стороны, что полный вымысел, однажды на терапии клиент создал art.

И я совершенно без спроса показал этот art знакомой, официальная версия — «чтобы залезть к ней в трусики», ну, вы же меня хорошо знаете. А знакомая совершенно случайно этого человека опознала. Не арт, а человека.

Почему без спроса? Потому что я уже что-то публиковал из его творчества с его разрешения, и мне показалось, что у нас вечный контракт теперь, и можно не переспрашивать. А может, он и был вечный. Мы теперь никогда не узнаем.

Получили что? — правильно — нарушение профессиональной этики. Я использовал клиента, как свое нарциссическое расширение. Как вы понимаете, всеми этими громкими словами и «я художник, я так вижу», я просто пытаюсь прикрыть свою задницу. Все мы знаем, что никакой это не арт вовсе.

Так и я стал нарушителем профессиональной этики. Двух этик, и терапевтической и художественной. И правильно: надо отделять творца от творения, а тут творец был опознан.

Когда меня спросили, зачем я это сделал, я ответил «Думал, что никто не узнает». Звучит, как что-то, что сказал бы психопат, но я имел ввиду, что никто не узнает автора.

Было это уже очень давно, на заре карьеры, молодость, глупость, но пятно теперь никогда не смыть. Мы, как два художника, один с лампой, а второй вот с этим, как-то между собой договорились, но кому какая разница, да?

Нарушение есть нарушение.

И, наконец, сам арт, публикуется с разрешения автора публиковать его в этом тексте.

Как работает терапия? (В очередной раз)

Труд делает свободным.

«Итак, как работает терапия?», — спросили мы в сотый раз, и совершенно уверенно ответили: «Никак».

Видел пост, как человеку сказал ИИ, что существует 600 видов терапии, и они все работают. Человек подумал, и сделал неожиданный вывод: лечат, дескать, отношения между терапевтом и пациентом. Шокирует, я знаю.

Впрочем, если подумать действительно хорошенько, то общий знаменатель во всех 600 видов терапии — это клиент. Таким образом, мы можем уверенно сказать, что если что-то вообще работает в терапии, то это он!

(Идею о том, что работает «личность терапевта» давайте отбросим, хотя бы просто чтобы посмотреть, что выйдет. Предположим, что терапевт выбирает свой подход в соответствии с личностью, подходы примерно равны в эффективности, значит, и личность терапевта не имеет значения).

Да, когда мы скромно говорим, мол, «работает терапевтический альянс», мы имеем ввиду двоих, но мы-то знаем правду.

(Дальше я пронумеровал мысли, специально для того, чтобы вы видели, что их больше одной, и они не особо связаны).

1. Есть бездарности в терапии, как клиенты. Ну есть бездарности и таланты во всем, почему бы и не здесь?

2. Больше половины работы — научить клиента правильно проходить терапию. Что в целом очень сложно сделать в клиенто-ориентированных подходах, и подходах, где клиенту предоставляется свобода («свободные ассоциации»). То есть, стоит задача «научить делать по-своему», что сложно, потому что обучение — это передача знаний о том, как делать по-моему.

3. Большая трагедия случается, когда клиент и терапевт не подходят друг другу. Нет, не как «личности», а как разные представления о подходах терапии, в которых предполагается работать. Например, терапевт настоящий аналитик, а клиент настоящий КПТ-шник. Или наоборот. Бывает даже хуже: клиент, скажем, настоящий аналитик, а терапевт аналитик фальшивый, иначе говоря: клиенту бы подошел психоанализ, но он попал к «психоаналитику».

4. Здесь мы, разумеемся, выносим за скобки, что 90% всех психологов — говно. (А как так «психологи тоже люди», то и 90% клиентов не терапевтические гении).

5. Идея о том, что терапевт должен подойти — про это: никто ни к кому не подходит, а клиент сам должен найти свой стиль терапии, начиная с поиска терапевта.

— Как узнать, что терапевт подходит?
— Если увеличивается в размерах, значит, подходит. Уменьшается — удаляется.

Хочется не делать эту работу, и чтобы все терапевты были правильные, подходящие, много, даром, «и пусть никто не уйдет обиженным».

6. Получается, что процесс поиска своей терапии и является терапией, начиная с выбора терапевта. Да, даже перебор терапевтов — уже терапия. (Да, как перебор жен. Иногда дело не в жене!) Просто кто-то перебирает «в лоб», «брутфорсит», а кто-то применяет голову. Впрочем, «в лоб» и «биться лбом» это же тоже буквально применение головы.

У нас на первой группе был мем «твоя терапия — говно». Так вот, иногда это действительно твоя терапия.

7. И да, существование шарлатанов и «черных учителей» нужно для того, чтобы учить людей не выбирать шарлатанов и черных учителей. «Неправильные» терапевты существуют, потому что существуют неправильные клиенты. Black magic is such a grey area!

(Еще я люблю шутить, что КПТ-шники существуют для того, чтобы спасать нас от скучных клиентов, но они почему-то обижаются. Но ведь one man’s trash is another man’s treasure).

8. Бывают хорошие гуру. И честные менты. И там и там власть развращает, что лишний раз дает нам повод смотреть в сторону свободной терапии: нет власти — злоупотреблять нечем. Но вы меня не слушайте, я же не гуру.

9. Срач между направлениями терапии — не более, чем ненависть к другим (отличным от нас) людям, то есть, ксенофобия. Просто ненавидеть клиентов КПТ-шников мы, терапевты, не можем, а самих КПТ-шников еще как можем.

9. Разумеется, не все направления одинаково хороши, как и не все люди равны, потому что некоторые равнее других. Но «кесарю — кесарево». Белые направления терапии же лучше черных, да?

10. Эта мысль (одна из этих десяти) совершенно отчетливо существует даже в самых недалеких психологах. Они любят цитировать цитату, ошибочно приписываемую Перзлу, что «психолог должен быть глуп, ленив и аморален», то есть, не подсказывать клиенту, не делать ничего за клиента и не осуждать клиента. Она как раз об этом: клиент работает, а психолог просто не мешает. Изредка помогает.

Цитата, разумеется, используется как мантра («инструмент ума»): словесная конструкция, которая должна что-то поменять («если мы об этом говорим, то это не так»), то есть, по умолчанию психолог умен, трудолюбив и морален. «Но постарайтесь этого избежать».

Короче, как только мы начинаем думать, что в терапии работает клиент, мы быстро приходим к грустным выводам, что клиент обречен (и лучше всего выздоравливают здоровые, да). Что он может, больной?

Как только мы начинаем думать, что в терапии работает терапевт, мы быстро приходим к карательной психиатрии и директивным методам.

А последнее сейчас моветон. Поэтому психологи, в свою очередь, регулярно и безнадежно борются с чувством собственного бессилия, вместо того, чтобы успокоиться и честно сказать: это чувство бессилия абсолютно адекватное, оно возникает тогда, когда психолог начинает работать, забыв, что работает-то клиент.

Итого, терапия работает — как? — чудом, когда попадается хороший клиент. К счастью, в разных подходах представление о хороших клиентах разное.

Как вы понимаете, что структурные изменения произошли?

Итак, к предыдущей заметке нам задали простой вопрос: «Как вы понимаете, что структурные изменения произошли?».

Вопрос хороший, и простой ответ на него такой: «Клиент просто проходит новый vibe check». То есть, терапевт «просто видит» («ясно видит») структуру клиента и видит, что она поменялась. Клиент тоже видит, но с запозданием. «Я оглянулся назад и увидел, каким был год назад».

Но сам ответ не так интересен, как проблемы, которые он поднимает.

Ничего этого не существует, эти ваши супер-эги выдумали психоаналитики, и никакой наукой это не проверяется. Понятней всего про это писал всеми любимый Ялом. И это чистая правда.

Это все мыслительные конструкции, модели психической реальности, нужные для того, чтобы эту нематериальную реальность хоть как-то ухватить. Без них еще хуже! Начинаешь мыслить в категориях «Космонавты в космос летали, никакого бога не видели» и «Хирурги мозг разрезали, никакого сознания не нашли». (Вот, кстати, хорошая иллюстрация про бессознательное).

Терапевт осмысляет клиента через призму своего учения, выдвигает гипотезы и наблюдает динамику тоже через нее. Мог ли он все выдумать? Ну конечно да.

Нам доступно совсем немного: поведение (со слов клиента), слова клиента, чувства (со слов клиента). Ну, иногда тело клиента (только для наблюдения) и, разумеется, сны.

Остальное мы конструируем в своей голове. Конечно же системные изменения, скорее всего, меняют поведение и «вылечивают» симптом, поэтому легко можно провернуть трюк: сказать, что мы узнаем об изменениях по изменению симптома. После чего, как умные люди, выкидываем все лишнее и сразу работаем с симптомом. (Ну, я уже писал много раз, что и гештальт и КПТ родились именно как попытки выкинуть из психоанализа все лишнее).

Чем более конкретна модель, тем она... хуже. Если у нас есть описание классического нарцисса в вакууме, мы можем налепить его на клиента и сказать «вот он, нарцисс». Мы можем пойти дальше, придумать схема-терапию и описать всех людей в 22 схемах (после чего «лечить схемы»). Как гороскоп, только лучше!

Но мы можем максимально запутать определение нарциссизма, начать говорить «это нарциссическая динамика», растащить целого воображаемого нарцисса на множество «динамик» и начать примерять их и так и этак. Ну, в духе, как проще клеить папье-маше: одним большим листом или кучей мелких?

Самые опытные и вовсе «не ставят диагнозы», про что я говорю, что «классификации надо знать, но не надо применять».

Со стороны, да часто и изнутри, это выглядит как полный бардак и в классификации, и в терминологии, все противоречат всем, от чего мысль о том, что это они просто все выдумали, и поэтому не могут договориться, только крепнет.

Но может быть это все адекватные описания, психика просто такая неструктурная, что структурные ее описания выходят именно такими.

Выход, который я (и не только я) для себя давно нашел и успокоился, звучит так: «терапия — это искусство». Это гуманитарная дисциплина, близкая к литературе, поэтому все методы применимы и там и там.

Помню, мне в комментариях написали, мол, и почему эти психоаналитики не могут признаться, что они просто литературный кружок? Я не настоящий психоаналитик, но тут же согласился. Разумеется, это так.

Обязательная цитата из Фромма:

Возможно, гораздо полезнее для понимания психоанализа читать Бальзака, а вовсе не психологическую литературу. Произведения Бальзака лучше помогут в понимании анализируемого индивида, чем весь психоанализ в мире, потому что Бальзак был великим мастером, способным показать историю болезни во всей ее полноте, углубляясь в бессознательную мотивацию людей и показывая их во взаимосвязях с общественной ситуацией. Бальзак предпринял попытку описать характер французского среднего класса своего времени. Если вы действительно интересуетесь человеком и его бессознательным, не читайте учебников, читайте Бальзака, читайте Достоевского, читайте Кафку. В их произведениях вы узнаете о человеке гораздо больше, чем в психоаналитической литературе (включая мои собственные книги), найдете богатство глубокого инсайта – а это именно то, что должен делать психоаналитик в отношении пациентов.

Эрих Фромм. «Искусство слушать».

Получается так: мы читаем произведение и наблюдаем арку персонажа. Как в самом конце мы понимаем, что он действительно глубоко поменялся? Он просто поступил по-другому?

Это, кстати, довод в пользу долгосрочной терапии: терапевт так долго и много наблюдает человека, что может мамой (клиента) поклясться, что изменения действительно глубокие.

На этой доброй вере все и держится.

Степень вмешательства

Давно я вам ничего не писал и мне кажется, разучился. Я даже не могу выделить одну главную мысль в этой заметке. Не могу даже выделить две не главные! Впрочем, жена говорит, что это всегда так, я или лаконичный, или лаконичный, но много. «Вот кого надо было назвать Лаканом».

В последнее время много думаю о том, что люди, даже специалисты (всякие психологи) довольно плохо оценивают, скажем так, разнообразие людей. И к тому же плохо себя знают.

В Тредсе, который представляет хороший срез обычных психологов, есть тренд противопоставлять долгосрочную и краткосрочную терапию. Не проходит и дня, как какой-нибудь оригинал не напишет пост, что «обычные психологи» тянут время на «классической терапии», а он-то решает проблему за 1-2 сессии.

Оппоненты ему возражают, что он-то просто необразованное говно, не понимающее всей сложности человеческой психики. Наверное, так и есть, но ему это не понять, он же не образован.

Часто предлагается мирное решение: автору советуют считать его занятие не настоящей терапией, а всего лишь «психологическим консультированием», но он почему-то не соглашается.

Я часто думаю про это в категории отсутствия.

Мыслить о «психологических проблемах» гораздо легче в ключе «имения», «у вас есть». У вас есть: проблема, кПТСР, травма, комплексы. Сейчас мы все ненужное-плохое решим-уберём (в крайнем случае поменяем), и вы, наконец, заживете без этого говна в вашей жизни.

Если мыслить в ключе отсутствия, то выглядит страшнее, но и правдоподобнее: не «у вас кПТСР», а «у вас благодаря кПТСР нет этого, этого, этого и еще умения любить». И вот эти все отсутствующие психические области, очевидно, непонятно как пересаживаются, это вам не ТФМ.

(Ну и очевидно, что «долгосрочная терапия» — про это).

(немного самоцитирования)

Смотри также бессмертную заметку про жопу, на которую я постоянно ссылаюсь, может, чаще, чем нужно.

В этой парадигме получается, что специалисты, «убирающие проблему», звучат безумно: нельзя «убрать отсутствие».

Кроме того, человек мыслится, как... нормальный. Дескать, если у него убрать проблему, то остальное всё хорошо, но это тоже опять «присутствие»: у человека есть всё, а ещё есть проблема.

Да и часто идея про то, что «надо идти в глубину» и что краткосрочные методы туда не идут, а долгосрочные таки да, тоже не обязательно верна. Суровая правда жизни состоит в том, что есть люди без глубины, как есть, например, люди без «настоящего self»: оно просто не выросло.

Или, например, идея о том, что внутри этого клиента много ненависти, и когда он начнет ее выражать, то это будет прогрессом. Часто же бывает, что внутри его много недифференцированного аффекта, который может когда-нибудь стать ненавистью.

Психоанализ показан далеко не всем, и некоторых людей надо до него доращивать (см. Дэвид Белл или даже Винникотт). Тут мы находимся в щекотливом положении, потому что когда человек не дорос до психоанализа (или терапии), с ним занимаются, очевидно, чем-то другим, то есть, доращивание до психоанализа им ещё не является.

И никто не знает, как это делать. Там есть, конечно, уловки, типа бионовского высказывания, что интерпретации несут материнскую функцию («keep calm a carry on interpreting»). Хорошая попытка!

Ну, про это я уже писал: «легко лечить здоровых», все направления, начиная с психоанализа, начинались как способы лечения невротиков и эволюционируют в сторону лечения более «нарушенных», часто модифицируя психоаналитическую технику.

Как же происходит «отращивание» того, чего не было? Есть простая идея из теории объектных отношений, которая в опошленной формулировке звучит так: дескать, на терапии человек впервые получает опыт «нормальных» отношений, и аналитик становится хорошим «внутренним объектом», типа хорошей мамы, которой никогда не было.

Звучит прекрасно, но есть подвох. Во-первых, в том же ортодоксальном психоанализе есть принцип абсистенции: терапевт не должен удовлетворять потребности клиента для того, чтобы они стали наглядными. Во-вторых, терапевтические отношения настолько искусственные (но при этом все еще настоящие), что в терапии человек получает опыт терапевтических отношений, но никак не «нормальных». Многие потом напарываются на это в обычной жизни — например, что партнер не терапевт и в попку не целует (должен ли терапевт целовать в попку тоже идея открытая для обсуждения).

Да, можно с натяжкой сказать, что как ответственный родитель не позволяет детям обжираться сладким, так и ответственный терапевт не позволяет терапии скатиться в «настоящую» замену родительства, но здесь часто рвется, потому что тонко.

В общем, терапия как образцовый опыт — хорошая идея, «но есть нюансы».

Ладно. Можно попробовать зайти со стороны «обучения»: терапия действительно «расширяет двери сознания» («а что, так можно было?»), и для простоты этот процесс можно назвать обучением. Опять-таки, многие направления терапии (типа КПТ) так прямо и обучают техникам и навыкам саморегуляции.

Я же более фривольно использую слово «научить»: дать то, чего у человека не было. Даже «узнать себя» — тоже вполне себе «научить». Научить человека самому себе.

Обучение в целях дальнейшего обсуждения я бы разделил на два типа: на обучение через подражание и обучение через непонимание.

Обучение через подражание — это сейчас стандартная практика обучения детей. Мальчик не только сам хочет быть как папа, но и даже если не хочет, то и выходов у него не особо много.

Помню, много лет назад какой-то талант выпустил книгу о том, как быть хорошим отцом. Обсуждая ее с клиентом, мы в целом сошлись на идее «нет, ну, так любой дурак может». Автор описывал, как он ходит c детьмя в походы, занимается спортом, и прочее и прочее из открытки «хороший отец», и это, оказывается, так просто! А где-то в другом месте автор раскрывает тайну: его отец делал с ним всё то же самое.

Но так ведь действительно любой дурак сможет! «Просто повторяй». Не думай, повторяй. А вот если у тебя отца не было, то книжка эта читается из позиций классовой ненависти.

Обучение из подражания связывает нас с идеей традиционных обществ, ибо что есть традиции, как не подражание предкам? «Минусы» обучения через подражание тоже понятны: авторитаризм с одной стороны и неумение думать своей головой с другой.

Обучение через непонимание — способ безотцовщины. Ибо кто мы, как не брошенные в этот мир слепые котята, вынужденные понимать происходящее самостоятельно?

Обучение через непонимание — это метод открытий. Можно даже сказать, научный метод или метод эксперимента. Fuck around and find out.

(Кстати, не путайте: сторонники «научного метода» на самом деле фанатики, то есть последователи обучения через подражание. Они панически боятся непонимания (и учиться через него не могут), научно-доказуемость их успокаивает, потому что кто-то ученый подумал за них).

Получается так: на одной стороне, очень грубо говоря, находятся те, кто знают, как клиенту жить, особенно если научно-проверено, знают, что такое хорошо и что такое плохо, занимаются как эксперты консультированием и прочими смертными грехами. На другой стороне — «клиенто-ориентированные» психологи с их наивной идеей, что клиент сам эксперт своей жизни, ему надо просто дать пространство и следовать за ним, он куда-то обязательно нас выведет. Терапевт просто «подсвечивает» (ненавижу это слово, оно как раз из набора тех). При этом он знает, куда светить. Значит, все-таки, что-то знает, но придуряется. А ведь должен же «быть тупым, ленивым и аморальным», да-да.

Психоанализ, как я уже писал, в корне своей глубоко гуманистичен. Давайте покажем человеку его самого, и он дальше сам решит, как жить.

В реальности, конечно, истина где-то посередине, а за экстремистами иногда интересно наблюдать. Правда, я почти не видел клиенто-ориентированных экстремистов, но есть старый анекдот про это.

Приходит клиент к Роджерсу:
— У меня проблемы,
— У вас проблемы.
— У меня ненависть к себе.
— У вас ненависть к себе.
— Я хочу покончить с собой.
— Вы хотите покончить с собой.
Клиент подходит к окну и выбрасывается с двенадцатого этажа.
Роджерс:
— Чпок...

Эта истина «посередине» скорее похожа на «раскорячку»: о важности незнания и изобретения терапии для каждого клиента заново говорят те, у кого как раз знания полно.

С другой стороны, идея о том, что сначала надо научиться играть музыку, а потом уже учиться импровизировать, в целом интуитивно понятна и не вызывает отторжения.

Первый день на работе:
— Забудьте о том, чему вас учили в универах, это настоящая жизнь.
— Но мы не учились в универах.
— Нет, так не пойдет, неучи нам не нужны.

Реальность, конечно, опережает любые наши шутки о ней.

Кстати, мне удалось «продать» долгосрочную терапию и «следование за клиентом» одному клиенту, которому нужна точность и понятность, очень просто: я сказал, что мы просто будем на терапии обращать на него внимание, в качестве тренировки, так как ему этого не хватает. Куда мы при этом «придём» — не столь важно.

В любом случае, у нас есть стратегия, и мы ее придерживаемся.

У меня проблемы и мне везде мерещатся дураки, и один я весь в белом. Происходит это так: когда я вижу очередного психолога, который дословно похож на другого, у меня возникают сомнения.

Когда сотый по счету гипнотерапевт говорит, что он не тянет деньги как традиционные психологи, а избавляет от корня проблем за два сеанса, я начинают подозревать, что есть какая-то секретная школа, где их всех одинаково учат — и, естественно, первым способом, есть где-то главный идиот, корень всей ереси, и все за ним просто повторяют.

Или когда очередной гуманистический терапевт говорит «человеку нужен человек», я подозреваю то же самое. Человек, у тебя вообще свои слова есть?

Как мы узнаем, что у тебя есть личность, если ты ничем не отличаешься? В том же котле сидят психологи, пишущие свои тексты через ChatGPT.

Не то, чтобы я их осуждаю, просто сама идея мне кажется максимально абсурдной. Психолог публично признается, что не владеет своим главным инструментом: языком.

Мы не знаем, что в голове у другого, и квалию еще никто не отменял. Нам доступно только внешнее наблюдение, и хочется верить, что там человек, а не китайская комната, и никакого другого способа, кроме как иметь свой язык, я пока не придумал.

Получается вот что: если мы стоим на позициях гуманизма, то мы должны поменьше «обучать» клиента тому, что знаем сами, и побольше задавать клиенту неудобные вопросы, чтобы он сталкивался с собственным непониманием. Более того, напомню старую шутку, что «клиентам психоаналитиков снятся психоаналитические сны, а клиентам юнгианских аналитиков — юнгианские», поэтому мы должны фильтровать базар, а в идеале — изобретать базар заново, чтобы клиент не начал подражать нашему psy-speak’у.

Кстати это не шутка:

Поэтому, перефразируя Ялома, «мы должны изобретать базар заново для каждого клиента».

Чтобы передать словами нечто, касающееся переживания жизни, нужно, чтобы сами слова были живыми. Когда слова живут и дышат, они похожи на музыкальные струны. Полный резонанс струны или фразы надо услышать во всей его предполагаемой неточности. Используя язык в создании теорий и в аналитической практике, мы должны стремиться быть скорее творцами музыки, нежели исполнять по нотам. Единственная возможность достичь этого — принять, что слово или фраза не являются застывшей точкой, что они в каждое следующее мгновение звучат иначе и означают иное, чем за миг до этого. Когда пациент просит меня повторить то, что я только что сказал, я отвечаю, что фактически не могу этого сделать, потому что тот момент уже прошел. И добавляю, что и он и я можем попытаться высказать нечто, что будет иметь своей отправной точкой его чувства по поводу того, что только что произошло.

Слова и предложения, как и люди, вечно находятся в движении. Попытка зафиксировать значение слов и предложений превращает их в безжизненные конструкции, неподвижные застывшие клетки, распластанные на лабораторных стеклышках и лишь отдаленно напоминающие живые ткани, из которых они извлечены. Когда язык аналитика или анализируемого застывает, он больше не годится для передачи живых человеческих переживаний. То, что я хочу сказать об использовании языка в аналитическом диалоге, хорошо выразил А.Р. Аммонс (Ammons, 1968), сравнивший живой язык поэзии с прогулкой: «Прогулка подразумевает человека в целом; она неповторима; ее траектория возникает и разворачивается; ее движение характеризует гуляющего».

Томас Огден, «Мечтание и интерпретация»

И там же —

Обращаясь к использованию аналитиком языка в аналитическом диалоге, я рассматриваю этот вопрос с точки зрения, отчасти противоречащей идее о том, что цель аналитика при использовании им языка — быть таким живым, точным и проясняющим, как только он может. Рассматривая эту концепцию аналитической задачи как частичную правду, я чувствую, что она должна находиться в напряженом отношении с другой частичной правдой: для аналитика существенно важно использовать язык, который вызывает особую форму возбуждающей, иногда сводящей с ума и почти всегда приводящей в замешательство неясности. В анализе, как и в поэзии: «Речь — это не просто неприличное, грязное молчание, / которое очищено. Это молчание ставшее еще неприличнее, грязнее» (Stevens 1947). Язык аналитика должен включать в себя то, что еще не имеет утвердившегося смысла. Смысл постоянно превращается во что-то новое и в этом процессе он постоянно уничтожает себя (подсекая свои собственные претензии на определенность). Существенно важно, что язык аналитика воплощает в себе напряжения вечного процесса борьбы за порождение смысла, на каждом шагу вызывая сомнение в смыслах, к которым «пришли» или которые «выяснили».

Пациент, около шести месяцев проходящий анализ, недавно сказал мне нечто, что я воспринял как высшую похвалу, хотя он не хвалил меня сознательно. «Вы не говорите по-английски. То, что вы говорите, ясно до тех пор, пока я не начинаю думать об этом. Это не похоже на какой бы то ни было английский язык, который я слышал раньше. Вы выбираете свои слова очень тщательно, и в каком-то смысле они необыкновенно точные, но по какой-то причине они очень путают. Я почти всегда чувствую, что вы сказали больше, чем хотели сказать».

Аналитик полагается на язык, чтобы расстроить (обеспокоить, сбить с толку, смутить, возмутить) данность — данность сознательных убеждений и повествований пациента, с помощью которых тот создает иллюзии постоянства, определенности и фиксированности переживаний себя и других людей, которые населяют его внутренний и внешний миры. Центральной частью «данности», которая разрушается языком, является данность понимания пациентом и аналитиком того, что «происходит» в аналитических отношениях.

Язык имеет наибольшую силу, когда он разрушает, не приводя к инсайтам/пониманиям, а создавая возможности — «волны и ряби потока стремлений» (Emerson 1841). Язык аналитика создает рябь на «потоке стремлений» в попытке помочь аналитику и анализируемому вырваться из замкнутого круга, в который они попали.

Аналитическая пара никогда не добивается полного успеха в этом предприятии, но борется в языке и с его помощью, чтобы преодолеть саму себя (свою собственную склонность к кружению).

Томас Огден, «Мечтание и интерпретация»

Получается, что (наверное, это все-таки главная мысль заметки) доращивание — это просто стимуляция роста (клиент в любом случае растет сам): мы раздражаем клиента, сталкивая его с непониманием, и в раздраженных участках он вынужден что-то отращивать. Есть соблазн дать ему что-то готовое, but don’t! Вдруг не приживется, как демократия в России.

И вот эти все отсутствующие психические области, очевидно, непонятно как пересаживаются, это вам не ТФМ.

(немного самоцитирования из самоцитирования выше)

В этом случае, понятно, как: очевидно, что клиент, в достаточной, но не чрезмерной мере фрустрированный «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что», должен изойти на говно сам.

Прекрасно! Прекрасно! И это, разумеется, единственно верная форма терапии.

Но есть нюанс. Мы совершенно не обязательно стоим на позициях гуманизма, потому что, как я люблю говорить, «человек — это вопрос вкуса», и мое предпочтение к самостоятельности и к тому, чтобы терапевт не сильно лез со своими знаниями может быть банальная шизоидность, а никакой не гуманизм. С другой стороны, я никогда и не скрывал, что это всего лишь мои симпатии и антипатии: то, что я нахожу КПТ унизительной практикой совсем не значит, что это верно и для других.

Это тоже мой любимый head-scratcher: почему люди не могут просто сказать: «я терапевт-анальник, тревожный пирожок и мне нужно, чтобы было всё понятно, поэтому предпочитаю доказательные методы»? Нет, они говорят «доказательные методы круче всех».

(Но понятно, поэтому и не могут, что себя не знают, а себя не знают, потому что доказательные. Круг замкнулся).

Я, понятно, шизоид и себе на уме, мне можно просовывать под дверь идеи для самостоятельно размышления, но если у меня вдруг появится позыв кому-то подражать, то я первым делом запишусь к психиатру.

(Разумеется, дихотомия про два типа обучения ложная и нужна только для удобства размышлений. Мне кажется, у «нормальных» людей отец — это то, что нужно перерасти: сначала мы подражаем и слушаемся, а потом, во второй половине жизни осмысляем, чему же мы подражали и кого слушали. Но что делать не нормальным, типа нас?).

Я писал, что терапия — это раз-воспитание. А не пере-воспитание, поэтому вопрос о том, насколько терапевт должен быть активным, чтобы это не превратилось в перевоспитание, остается открытым.

Помимо разнообразия людей, которое мы недооцениваем, следует хорошо знать и свое разнообразие, потому что ты тоже человек. Здесь мы быстро приходим к выводу, что размышления «какой я терапевт?» лучше осуществлять не в поле «плохой-хороший», а, натурально, «какой?».

Я, например, с годами все более и более не вмешивающийся, и хотя под это легко можно подвести прекрасную теоретическую базу, прежде всего это личные предпочтения, как бы мы их ни крутили.

Ну и в заключение не могу не упомянуть Случай с Конвертами. В том те Тредсе есть женщина, психоаналитик, которая называет своего психоаналитика — Психоаналитиком с большой буквы, как и Психоанализ.

И она носит Психоаналитику конверты с деньгами, которые красиво оформляет: если аналитик обидел, рисует на них слёзки, если разбил сердце — вкладывает внутрь кусочки стекла, если хочет признаться в любви — приклеивает замысловатую цитату из Лакана, чтоб никто не догадался, потому что прямым текстом нельзя.

Мнения разделились. Одни действительно считают это Психоанализом и считают, что Психоаналитик должен о такой неописуемой красоте написать книгу, другие считают ее просто истеричной истеричкой (тем более, что она сама подтверждает этот диагноз).

Я целую неделю наблюдал за этим и устал. Всё, разумеется, неоднозначно, и всей правды мы никогда не узнаем, но мои фантазии обрели более-менее законченную форму, когда я выяснил, что Психоаналитик — лакановец.

А Лакановский психоанализ — дрочево. Но если серьезно, то одно из спорных, но очень понятных (напоминаю, что теоретически можно обосновать вообще все) нововведений состоит в том, что Психоаналитик может закончить сессию в любое время, когда сам решит, что это уместно. Таким образом он ставит важную Точку. А дальше клиент уходит думать сам.

Идеально же, нет?

Но может быть и так: девушка годами носит расписные конверты, аналитик это не обсуждает, ждет, когда она начнет говорить об этом сама. При этом заканчивает сессии через 6,7,15,20 минут. Сама она не начинает, но при этом уже неделю сливает годовые запасы фотографий конвертов в Тредс, возможно, вместе с напряжением, и получает там много внимания.

...Может, аналитику стоит дождаться нормального окончания сессии?

… некоторые аналитики пришли к идее «правильной техники», то есть техники,
которая хороша для всех пациентов и для всех аналитиков независимо от их индивидуальных качеств.
Если я верно представляю себе положение вещей, то «правильная техника» — это химера из ночного кошмара…

М.Балинт

Осуждаем, короче.

Но давайте по-другому. Как говорится, «про что эта история для тебя?».

Мне кажется, что это чё-то слишком удобная позиция: с одной стороны ты не вмешиваешься, ждешь, когда клиент заведет разговор сам, с другой — можешь закончить сессию когда угодно. В непогрешимых людей я не верю, и если бы у меня была власть прерывать сессию под предлогом, что я решил, что клиенту нужно сейчас именно это, я бы не знал, что с ней делать. Хотя нет, знаю: предал бы лакановский психоанализ. (Опять-таки, справедливости ради, в нем терапевт может так делать, но не обязан).

Итак, что мы поняли сегодня? Да ничего.

Терапевт, будь собой. Знай себя. Не верь себе.

А, нет, подождите, я это не писал, но вы должны были прочитать между строк. Очевидно, что выбор «какой ты терапевт?» и даже выбор школы — это продолжение личности. Очевидно, что личности любят глорифицировать свои патологии.

Например, я люблю самостоятельных клиентов, потому что сам самостоятельный, потому что самостоятельность это хорошо и правильно жертва неглекта в детстве. Это значит, что я могу прекрасно обосновать и себе и другим предпочитаемую степень невмешательства, но это так же значит, что я совершенно не подхожу тем, кого надо нянчить и кормить сиськой. (Вы заметили, с каким презрением я сказал «сиська»? Вам не показалось).

Личная позиция часто называется «кредо», что с латинского «я верю», и ничего больше веры у нас нет. Есть еще теоретические обоснования, но это дрочево.

Впрочем, у тех, кто обещает решить проблемы за одну сессию, даже дрочева нет.